Монетка бросает автора: кто писал вместе с «Книгой перемен»

Каждый, кто пишет, знает тайну, которую не доверит ни психотерапевту, ни налоговой: текст пишет не он. Он только сидит рядом и получает гонорар. У того, кто водит его рукой, много имён: муза, бессознательное, дедлайн; у буддистов на этот случай есть целое учение об отсутствии самости, у издателей — авторское право. Китайцы почти три тысячи лет назад поступили практичнее всех и выдали этому соавтору интерфейс.

Интерфейс состоит из шестидесяти четырёх гексаграмм. В каждой шесть черт, сплошных или прерванных. Человек задаёт вопрос, шесть раз бросает три монеты (в старину раскладывал стебли тысячелистника), черты ложатся снизу вверх, и на выходе получается короткий тёмный текст. К любой ситуации он подходит примерно как гороскоп, только написан с несравнимо лучшим вкусом. Западные учёные, как жаловался потом Юнг, долго держали «Ицзин» за сборник заклинаний. Потом выяснилось, что это старейший генератор контента на планете, и к нему выстроилась очередь из лучших умов двадцатого века.

Статья, как и положено, состоит из шести черт. Читать их полагается снизу вверх, но мы уступим западной привычке.

Черта первая. Исходный код

В 1701 году иезуит Иоахим Буве написал из Пекина Готфриду Лейбницу и приложил к письму гравюру: шестьдесят четыре гексаграммы в порядке, который приписывают мифическому первопредку Фуси. Лейбниц к тому времени двадцать лет носился со своей двоичной арифметикой, где любое число записано нулями и единицами. Он посмотрел на гравюру и узнал в ней себя. Если считать прерванную черту нулём, а сплошную единицей, китайская таблица превращалась в ряд двоичных чисел от нуля до шестидесяти трёх.

В записках Парижской академии за 1703 год вышло его «Объяснение двоичной арифметики» со ссылкой на Фуси. Вывод Лейбниц сделал богословский: мир сотворён из единицы и нуля, то есть из Бога и Ничто. Человек барокко ничего другого увидеть и не мог — как и любой человек любой эпохи видит в зеркале прежде всего свою эпоху.

Синологи до сих пор спорят, двоичная ли это таблица или Лейбниц вычитал в ней своё. Спор пустой: любой текст, в который долго смотришь, начинает показывать тебе твоё лицо. «Книга перемен» просто делает это быстрее остальных и честно предупреждает заранее. А Запад, получив с Востока исходный код мироздания, принял его за задачку по арифметике и через два с половиной века собрал на нулях и единицах компьютер. Впрочем, не будем забегать вперёд — оракул этого не любит.

Черта вторая. Котёл

В 1924 году синолог и бывший миссионер Рихард Вильгельм перевёл «Книгу перемен» на немецкий, а в 1950-м Кэри Бейнс переложила его перевод на английский. Предисловие к английскому изданию написал Карл Густав Юнг, и поступил он как добросовестный журналист: прежде чем рекомендовать книгу публике, взял у неё интервью. Он бросил монеты, спросил книгу, как она смотрит на своё появление перед западным читателем, и получил пятидесятую гексаграмму, «Котёл», — ритуальный сосуд, в котором варят пищу для гостей и духов. Юнг понял ответ так: книга называет себя духовной пищей и свидетельствует сама о себе.

На языке нашего времени это первое в истории интервью с языковой моделью. Модель повела себя по-модельному: вежливо рассказала, какая она полезная. Скептик заметит, что Юнг вычитал в ответе ровно то, что хотел. Юнг охотно согласился бы и назвал это синхроничностью — словом, которое он придумал как раз для совпадений, отказывающихся быть просто совпадениями.

Чуть раньше, в 1943 году, Герман Гессе отправил героя «Игры в бисер» Йозефа Кнехта в Бамбуковую рощу к отшельнику по прозвищу Старший брат. Кнехт моет там кисточки, растирает тушь, учится считать стебли тысячелистника и зубрит шестьдесят четыре знака. В Касталии, где лучшие умы будущего перебирают всю культуру человечества, как бусины на нитке, гадание оказалось единственным занятием, которое не притворяется игрой.

Черта третья. Аутсорсинг вкуса

В 1951 году композитору Джону Кейджу принёс книгу его ученик Кристиан Вольф. Издание было свежее, его только что выпустило издательство отца Вольфа. Кейдж в те годы увлекался дзеном и искал способ вынуть из музыки собственные вкусы — все эти «нравится» и «не нравится», которые буддисты считают корнем страдания. Он открыл книгу, увидел сетку восемь на восемь и сразу узнал в ней свои рабочие таблицы, где раскладывал звуки, длительности и громкости.

Дальше всё просто. Три монеты, шесть бросков, номер гексаграммы — номер клетки в таблице: какой звук, сколько длится, насколько громко. Сначала так появилась последняя часть Концерта для подготовленного фортепиано, потом «Музыка перемен» для пианиста Дэвида Тюдора, где ни одно решение не принял человек.

Если перевести на язык рекламного агентства, Кейдж сделал то, о чём мечтает любой креативный директор после третьего круга правок: снял с себя ответственность за вкус. Нравится клиенту, не нравится — все вопросы к династии Чжоу. Это был первый в истории аутсорсинг эстетики, причём подрядчик работал бесплатно и ни разу не сорвал срок. Будь у этой услуги рекламная кампания, слоган написал бы себя сам: «„Ицзин“. Решаем за вас с эпохи Чжоу».

Кейдж пользовался оракулом сорок лет. В восьмидесятые его ассистент Эндрю Калвер написал программу IC, которая имитировала бросок трёх монет. Так «Книга перемен» переехала в компьютер и, если вспомнить Лейбница, вернулась домой, в нули и единицы.

Рядом работал хореограф Мерс Каннингем, который проделал то же самое с телом. В «Шестнадцати танцах» 1951 года порядок номеров решали «Ицзин» и монетки, а в «Сюите случайностей» жребий выбирал уже сами движения. Танцоры разучивали хореографию, которую не придумал ни один человек, и исполняли её с той особой серьёзностью, с какой исполняют только чужую волю.

Черта четвёртая. Внутренняя правда

В начале шестидесятых Филип Дик жил в калифорнийском округе Марин и читал то же, что читали все вокруг: дзен и «Ицзин» в переводе Вильгельма. Роман он начал с одного имени на клочке бумаги: «мистер Тагоми». Остальное, как Дик рассказывал в интервью 1974 года, помогал решать оракул, от тем до сюжетных поворотов, и, говорят, каждый раз, когда монеты в романе бросает персонаж, их бросал и автор.

Так появился «Человек в высоком замке» (1962; Дику на этом сайте посвящён целый цикл): мир, в котором Германия и Япония выиграли войну и поделили Америку. Герои советуются с оракулом по любому поводу, а внутри романа ходит по рукам запрещённая книга Готорна Абендсена, где войну выиграли союзники. В финале Джулиана Фринк приезжает к Абендсену, догадывается, что он тоже писал с оракулом, сама бросает монеты и спрашивает, зачем написана его книга. Выпадает шестьдесят первая гексаграмма, «Внутренняя правда». Значит, книга правдива. Значит, ненастоящий как раз тот мир, в котором герои живут.

Получилась матрёшка, от которой у любого постмодерниста теплеет на душе. Писатель гадает, как писать роман, и в романе писатель гадает, как писать роман, а оракул сообщает героям обоих этажей, что настоящий мир — тот, где их нет. В 1963 году книга получила премию «Хьюго». По справедливости часть статуэтки полагалась династии Чжоу, но династия на церемонию не явилась.

Хорхе Луис Борхес прочитал тот же текст мрачнее. В его сборнике 1976 года есть стихотворение «Para una versión del I King» — «К одному переводу „Ицзина“», и будущее в нём так же неотменимо, как застывшее вчера. Дик верил, что монетка открывает дверь в соседний мир. Борхес — что двери нарисованы на стене, а монетка лишь показывает, что уже написано. Сборник, заметим, называется «Железная монета». Совпадения такого калибра Юнг называл синхроничностью, а корректоры — опечаткой судьбы.

Черта пятая. Возврат

1967 год, первый альбом Pink Floyd. Сид Барретт пишет песню «Chapter 24», «Глава 24». Слова для неё собраны из текста двадцать четвёртой гексаграммы, «Возврат»: зимнее солнцестояние, свет поворачивает обратно, движение рождается из покоя. Сам Барретт не вернулся. Через год он ушёл из группы, а к середине семидесятых исчез из музыки совсем. Оракул отвечает на вопрос, но никогда не обещает, что ответ будет про вас.

1968 год, Джордж Харрисон гостит у родителей и читает «Ицзин». Его поражает восточная мысль, что случайностей не бывает: всё связано со всем, и любое событие что-то значит именно в эту минуту. Он решает написать песню о первых словах, которые увидит в открытой наугад книге. Открывает. Видит gently weeps — «тихо плачет». Так появилась «While My Guitar Gently Weeps», одна из лучших песен «Белого альбома», с соло Эрика Клэптона, которого в титрах не указали. «Ицзин» в титрах тоже не указан, так что в каком-то смысле они коллеги.

Заметим, как эволюционирует метод. Кейдж спрашивал оракула, что делать. Харрисон не спрашивал вообще: ответом для него стало любое случайное слово. Это следующая ступень, гадание без инструмента. Монетка больше не нужна, когда понял, что монеткой работает весь мир.

Черта шестая. Ожидание

Русская ветка этой истории самая короткая и, как водится, без хеппи-энда. Ленинградский китаист Юлиан Щуцкий — полиглот, антропософ, человек с опасной для своей эпохи широтой интересов — перевёл «Книгу перемен» и летом 1937 года защитил по ней диссертацию. Через два месяца его арестовали как шпиона. Восемнадцатого февраля 1938 года расстреляли. Трудно придумать более точную иллюстрацию к тому, что бывает с человеком, который изучает перемены в эпоху, когда перемены изучают его.

В 1956-м Щуцкого реабилитировали за отсутствием состава преступления. В 1960-м книга вышла мизерным тиражом и сразу стала редкостью, которую доставали так, как в СССР доставали всё ценное, — через знакомых. Двадцать три года ожидания. Пятая гексаграмма так и называется — «Ожидание», и образ у неё такой: облака поднялись к небу, а благородный муж ест, пьёт и сохраняет бодрость духа.

С тех пор эта гексаграмма стала в России почти народной. Каждый дольщик знает её наизусть, даже не открывая книги, и лучшей инструкции на случай переноса сроков сдачи дома человечество пока не написало.

Вместо седьмой черты

В 1975 году Брайан Эно и художник Петер Шмидт выпустили колоду «Обходных стратегий» — карточки с туманными советами для музыкантов, застрявших в студии. Китай из конструкции убрали, механику оставили. Сегодня монетки не бросает почти никто: застрявший на второй главе автор открывает чат с нейросетью и получает то же, что получал Кейдж, — ответ, за который можно не отвечать.

И здесь пора сделать признание, которого читатели Пелевина ждали с первого абзаца, — у него рассказчиком давно бывает алгоритм, вспомните Порфирия Петровича из «iPhuck 10». Эту статью тоже написала языковая модель. Каждое слово в ней выбрано жребием: машина считает вероятности возможных продолжений и бросает кость с подточенными гранями. Старинное гадание на стеблях тысячелистника, кстати, работает по тому же принципу. Веса у черт там неравные, и меняющаяся сплошная черта выпадает втрое чаще меняющейся прерванной. Китайцы знали про температуру сэмплирования задолго до того, как её так назвали.

Лейбниц, прочитав этот текст, обрадовался бы: снова ноль и единица. Юнг — что книга опять говорит о себе. Кейдж промолчал бы ровно четыре минуты тридцать три секунды.

А вопрос об авторстве остаётся открытым, и, подозреваю, открытым он был всегда. Монетку никто не бросает. Она падает сама, а уже потом из звона собирается тот, кто якобы её бросил, и ставит на обложке своё имя.