Восьмая встреча

Андрей Ильич Лагутин любил, когда всё идёт по плану. План у него был на всё: на пробежку вдоль набережной, на отпуск, на разговор с матерью по воскресеньям и на чужое горе. На горе у него был курс из восьми встреч.

Курс этот придумал не он. Его придумали умные люди в другой стране, проверили на тысячах пациентов и описали в толстой книге с графиками. Андрей Ильич книгу уважал. В частной клинике «Ясность» на Почтовой, где он принимал третий год, у него было больше всех закрытых курсов, и администратор Ксения, девушка с планшетом и длинными перламутровыми ногтями, каждый месяц ставила напротив его фамилии в рабочем чате зелёный кружок.

Кабинет у него был светлый. На подоконнике стоял фикус, который он поливал по вторникам, на столе лежала коробка салфеток, повёрнутая к креслу пациента, и стопка бланков: шкала тревоги, шкала сна, дневник мыслей. Пациенты плакали, брали салфетку, заполняли бланки, и к восьмой встрече цифры на шкалах опускались, как вода в ванне, из которой вынули пробку. Андрею Ильичу нравилось это сравнение, и он приводил его студентам, когда его звали читать лекции.

Вера Никитична Сапожникова пришла к нему в конце сентября. Записала её дочь, по телефону, и сама же привезла на машине. Андрей Ильич видел в окно, как дочь, не выходя, наклонилась через пассажирское сиденье и что-то долго говорила, а мать кивала. Вере Никитичне было шестьдесят шесть, она тридцать лет преподавала в школе географию, а в апреле похоронила мужа.

— Николай Петрович, — сказала она, садясь, и поправила на коленях сумку. — Сердце. Утром ушёл к ульям, а к обеду я его нашла.

Она сказала это ровно, как отвечают давно выученный урок. Андрей Ильич подвинул к ней салфетки. Салфетки ей не понадобились.

Он рассказал, как устроен курс. Горе, говорил он, естественный процесс, у него есть стадии, и наша задача в том, чтобы помочь ему пройти их, нигде не застревая. Вера Никитична слушала внимательно, чуть наклонив голову, и Андрей Ильич подумал, что так она, наверное, слушала проверяющих из гороно: вежливо и ничего не принимая на свой счёт.

Дневник мыслей она заполняла аккуратным учительским почерком, но не так, как полагалось. В графе «Ситуация» писала: «Вторник. Ясно, ветер северный». В графе «Автоматическая мысль»: «Коля в такую погоду ульи не открывал». В графе «Рациональный ответ» ставила прочерк, ровный, как по линейке.

— Вера Никитична, — мягко сказал Андрей Ильич на третьей встрече, — сюда нужно записывать мысли, от которых вам больно, а потом искать им другое объяснение.

— Так это и есть мысль, — удивилась она. — Он в такую погоду ульи не открывал. Пчёлы злые.

Цифры на её шкалах не опускались. Они стояли, как стоит вода в ванне, когда про пробку забыли.

Андрей Ильич перебрал всё, что знал. Он предлагал ей дыхательные упражнения, прогулки по часам, письмо умершему, которое пишут, а потом сжигают. Письмо она написала. Сжигать не стала: в квартире нельзя, а на дачу она пока не ездит. Ксения дважды напоминала в чате, что курс Сапожниковой подходит к концу, и ставила напротив жёлтый кружок.

Сам Андрей Ильич прошлой осенью похоронил отца. Отец жил в Калуге, один с матерью, в доме с палисадником. Андрей Ильич прилетел в пятницу, всё устроил быстро и толково, так что даже агент из похоронной конторы сказал, что редко видит такую собранность, а в понедельник в десять уже принимал. Браслет, который считал его шаги, в день похорон показал совершенно нормальный пульс, и Андрей Ильич отметил это тогда с удовлетворением, как хорошую цифру на шкале. С матерью он с тех пор говорил по воскресеньям, минут по двенадцать, и разговор всегда кончался тем, что ей надо поставить чайник.

На восьмую встречу Вера Никитична пришла с пакетом. В пакете, завёрнутая в газету, лежала литровая банка тёмного, почти коричневого мёда.

— Гречишный, — сказала она. — Последний Колин. Больше не будет, ульи я соседу отдала. Вы попробуйте, Андрей Ильич, я же вижу, вы чай пустой пьёте.

Он хотел сказать, что подарков от пациентов не берёт, но посмотрел на банку и почему-то пошёл за чашками. Пока в ординаторской закипал чайник, Ксения спросила из-за стойки, закрываем ли Сапожникову сегодня. Он ответил, что посмотрит.

Мёд за лето загустел. Андрей Ильич снял крышку, наклонил банку над чашкой и стал ждать. Мёд не торопился. Сначала он долго собирался у края, потом нехотя вытянулся в тёмную нитку, и нитка всё не рвалась и не кончалась. Рука у Андрея Ильича затекла. Можно было взять ложку, но ложку он не взял.

— Коля его никогда не торопил, — сказала Вера Никитична. — Внуки, бывало, полезут ножом, а он им: не лезь, мёд сам знает, сколько ему течь.

Андрей Ильич держал банку и пытался вспомнить какие-то стихи про мёд, которые учил в школе. Там тоже всё лилось долго и медленно, но слов он не помнил, помнил только эту медленность. Потом вспомнил отца. Ничего особенного: по субботам отец перебирал в гараже банки с гвоздями и шурупами и никому не позволял ссыпать их в одну, потому что каждая банка была для чего-то своего. В детстве Андрей Ильич считал это стариковской блажью. Нитка мёда наконец оборвалась, и в чашке стало сладко и темно.

— Вот, — сказала Вера Никитична с удовольствием, — а вы говорите: стадии.

Он засмеялся, и она засмеялась тоже, в первый раз за восемь встреч, и сразу заплакала, некрасиво, по-детски открывая рот, и салфетку взяла сама, не дожидаясь, пока он подвинет коробку.

Когда она ушла, Андрей Ильич долго сидел над картой. В графе «Итог курса» полагалось выбрать одно из трёх: «цель достигнута», «частичное улучшение», «направлена к психиатру». Он ничего не выбрал. Ксения заглянула в дверь с планшетом.

— Закрываем?

— Нет, — сказал Андрей Ильич. — Запишите её на четверг. И на следующий четверг тоже.

Ксения подняла брови, но записала. Вечером напротив его фамилии в рабочем чате впервые за три года появился красный кружок, и он посмотрел на него без всякого чувства.

Пробежку в тот вечер он пропустил. Дома поставил банку на кухонный стол, посидел, потом, хотя была среда, позвонил матери. Мать испугалась и спросила, не случилось ли чего.

— Нет, — сказал он. — Просто так.

Они говорили о том, что в Калуге выпал первый снег, что соседка снизу завела вторую собаку, совсем уж лишнюю, что батареи опять еле тёплые. Потом мать тем осторожным голосом, каким спрашивают у врача про плохой анализ, сказала, что до весны надо бы разобрать папин гараж, там одни банки, кому они теперь нужны, и замолчала. Андрей Ильич тоже молчал. Ему хотелось сказать, что разбирать ничего не надо, по крайней мере сейчас, но он не знал, как объяснить это, чтобы мать поняла и не обиделась. Вместо этого он спросил, какой там снег, мокрый или сухой, и она стала рассказывать.