Ночная почта
В городе Варвару Николаевну считали святой женщиной, и совершенно справедливо: в холерный год она с жестяным ведром карболки исходила всю слободку, обмывала умерших и поила больных с ложечки, не взяв за труды ни копейки и даже обижаясь, если совали двугривенный. Холера давно ушла, сменившись обычной уездной скукой, преферансом по гривеннику и пылью, а привычка спасать осталась. Спасать теперь приходилось сына Колю. Коле шёл двадцать седьмой год, он служил помощником бухгалтера в казённой палате, но мать каждое утро проверяла, надел ли он фланелевый жилет, и провожала его взглядом до самой калитки, мучительно гадая, не жмут ли ему калоши.
Сегодня Коля уезжал. В Петербурге ему предложили место столоначальника — случай редкий, почти сказочный для их глуши. На сундуке в передней лежали перевязанные бечёвкой узлы, а в комнате пахло сушёными яблоками и валерианой.
— В столице сырость, Коля, — говорил доктор Бредихин, сидевший у круглого стола. Он пил остывший чай из блюдечка и постукивал папиросой о серебряный портсигар. — Дожди, чахотка и чиновники. Старая история.
— Помилуйте, Павел Петрович, там служба, — отвечал Коля. Он уже два часа сидел в дорожном сюртуке, прямой и деревянный, боясь пошевелиться. На правом указательном пальце у него темнело несмываемое чернильное пятно.
Варвара Николаевна ходила вокруг стола, подкладывая сыну на тарелку холодный пирог. Лицо у неё было кроткое, скорбное.
— Я ведь ничего, Коленька, — вздыхала она, прижимая ладонь к левой стороне груди. — Ты обо мне не думай. Сердце поболит и перестанет. Аглая из слободки за двугривенный дров наколет, пока я жива.
Она не притворялась: сердце у неё действительно щемило тупой, ноющей болью от одной мысли, что дом опустеет. Коля каждый раз вздрагивал от её вздоха, опускал глаза и не прикасался к пирогу.
В девятом часу Коля вдруг поднялся, вышел в тёмную переднюю и вернулся без сюртука, в домашней куртке. Он сел на венский стул, положил руки на колени и сказал, глядя на керосиновую лампу:
— Я не поеду, маменька.
В комнате стало тихо; было слышно, как за голландской печью шуршит мышь. Доктор замер с чашкой в руке.
— Я час назад снёс на почту бумагу, — ровным, мёртвым голосом продолжал Коля. — Написал начальнику отделения, что остаюсь по семейным обстоятельствам. Место отдадут Подрезову.
Варвара Николаевна опустила руки. В груди у неё сладко, горячо ёкнуло: остался. Под её крылом, спасённый от петербургской чахотки и чужих людей. Но она взглянула на сына — и радость оборвалась. Коля сидел сгорбившись, с серым лицом старика, и смотрел в одну точку на скатерти, точно его закопали в землю.
— Вот и славно, — пробормотал доктор, глядя в сторону. — Старая история.
— Помилуйте, маменька, велите самовар согреть, — тихо проговорил Коля, не поднимая глаз.
Варвара Николаевна постояла минуту, тяжело дыша. Потом, не надевая калош, прямо в вязаных чулках накинула салоп и выбежала на крыльцо.
Дождь хлестал в лицо. На почте дремотный чиновник уже разогревал сургуч над спиртовкой, готовясь запечатать ночной кожаный мешок к поезду.
— Отдай письмо, Иван Иваныч, — сказала Варвара Николаевна тем же тоном, каким в холерный год велела мужикам выносить гробы.
— Да вы в своём уме, матушка? Мешок закрываю.
Она не стала спорить, подошла, взяла пакет с казённым адресом со стола и разорвала его пополам, а потом ещё пополам.
В одиннадцать часов она сама втолкнула Колю в вагон второго класса. Она намотала ему на шею шерстяное кашне так туго, что он едва мог повернуть подбородок, сунула в карман пироги и билет, купленный на похоронные деньги.
— Поедешь, — сказала она строго, не давая ему открыть рот. — Я лучше знаю.
Поезд тронулся, обдав перрон сырым паром. Коля стоял у тёмного окна, закутанный, неподвижный и испуганный, похожий на спелёнутого младенца.
Варвара Николаевна вернулась домой. В кухне было тепло, на столе стояла нетронутая чашка с каплями валерианы. Она подошла, вылила капли в цветочный горшок с геранью и поправила занавеску.
Варвара Николаевна — Опекун, четвёртый из двенадцати героев Кэрол Пирсон. Её дар — разорвать письмо, которым сын хоронил себя заживо. Её тень — кашне, затянутое так туго, что он не может повернуть голову.
Узнали себя? Пройдите тест и узнайте всех своих внутренних героев.