Квадра №17

В 2074 году слово «традиционный» наконец-то стало прогрессивным.

Это было очень удобно, потому что старые слова вообще лучше не выбрасывать. Их можно перекрасить, как лавочку у подъезда: вчера на ней пили портвейн, сегодня на ней сидит цифровой патриотизм с QR-кодом на лбу.

Министерство семейного будущего объясняло всё просто: семья — главная скрепа, а скрепа, если подумать, не обязана быть моногамной. Скрепа обязана скреплять. Остальное — буржуазная химия и западная арифметика.

Мужчин к тому времени стало мало. Прямо вот мало. Не «на сайтах знакомств никого нормального», а по-научному: один мужчина на четыре с половиной женщины, если считать здоровых, вменяемых и без долгов по алиментам перед государством.

Причины называли деликатно: демографическая коррекция, поств**нное истощение мужского ресурса, поведенческие риски.

По-человечески это значило: долгая “спец-операция” съела молодых, алкоголь добил уверенных, а риск забрал тех, кто выжил и решил, что гонять ночью на дрон-байке без шлема — это тоже форма мужественности. Ещё были криптовалютные шахты, подпольные турниры по рукопашному майнингу и романтическая традиция «сейчас я сам починю трансформатор». Тоже не помогало.

Государство, как обычно, посмотрело на яму и решило построить вокруг неё идеологию.

Так появилось «ответственное многожёнство».

Сначала звучало дико. Потом его назвали «семейным распределением мужского капитала», и всем стало легче. Особенно мужчинам, которых теперь выдавали не сразу, а по нормативу, через приложение «Мой Муж». Там можно было посмотреть рейтинг, прививки, среднюю усталость, способность к диалогу и наличие вредных привычек. Графа «любит молчать в машине» считалась плюсом.

У Андрея было три жены.

Первая, Марина, занималась детьми и семейной отчётностью. Вторая, Лиза, работала архитектором православных коворкингов. Третья, Тамара, была сертифицированным конфликтологом и поэтому дома почти не разговаривала, экономила квалификацию.

Жили они в обычной московской квадре — это когда две семьи объединялись в одну большую ячейку устойчивости. Формально ради детей, традиций и взаимопомощи. Неформально — чтобы не сойти с ума от традиций поодиночке.

Вторая семья состояла из Сони, её мужа Павла и двух жён Павла: Нади и Веры. Павел был тихий, худой, с лицом человека, который всю жизнь случайно присутствует на собственной биографии.

Квадра №17 считалась образцовой. У них было семь детей, две кухни, общая прачечная, семейная икона с встроенным датчиком влажности и один очень старый кот по имени Промокод. Кот не признавал многожёнство, потому что сам был кастрирован ещё при старом режиме, но ел из всех мисок, что делало его, в каком-то смысле, главным идеологом дома.

Детей в 2074 году любили торжественно.

Раньше ребёнка спрашивали: «Кем ты хочешь стать?» Теперь спрашивали: «Какую функцию ты готов бережно принять в семейной экосистеме?» В детских садах висели плакаты: «Мама, мама, мама и папа — базовая комплектация счастья». Были и другие версии, для регионов с дефицитом мужчин: «Папа может быть один, главное — чтобы по графику».

Каждому ребёнку выдавали браслет семейной принадлежности. Если ребёнок слишком долго находился вне квадры, браслет мягко вибрировал и присылал уведомление: «Вернитесь в тепло традиции». Подростки научились обматывать браслеты фольгой от государственных сырков. Министерство назвало это «деструктивной самостоятельностью». Подростки называли это «выйти погулять, господи».

Раз в месяц в квадру приходил инспектор семейной целостности.

Инспектора звали Георгий Семёнович, но все называли его ГС, потому что на бейдже так и было написано: ГС-4, специалист по скрепам. Он приходил с планшетом, снимал обувь, нюхал воздух профессионально, как сомелье коммунального ада, и задавал вопросы.

— Конфликты между супругами были?

— Конечно, — отвечала Марина. — Мы же не в рекламе майонеза.

ГС кивал.

— Хорошо. Конфликт без распада — признак зрелой ячейки.

— А распад без конфликта?

— Признак городской интеллигенции, — отвечал он, не улыбаясь.

В этот раз всё шло нормально, пока ГС не задержался у двери кладовки.

Изнутри послышался смех. Не детский. Взрослый, женский, приглушённый, слишком живой для помещения с пылесосом и запасом гречки.

Марина побледнела. Лиза уронила кружку. Тамара, как конфликтолог, сделала вид, что это не кружка, а этап процесса.

Из кладовки вышли Соня и Вера.

Соня поправила волосы. Вера держала в руках рулон пакетов для мусора, очень неубедительно. В комнате стало тихо, как в телевизоре перед обращением президента.

ГС посмотрел на них, потом в планшет.

— Так, — сказал он. — Межсемейная эмоциональная кооперация?

— Угу, — сказала Соня. — Кооперация.

— В рамках укрепления квадры?

— Ну… да.

ГС вздохнул. Не осуждающе. Устало. Как человек, который давно понял: если государство рисует людям лабиринт, не надо удивляться, что они начинают встречаться в тупиках.

Он поставил галочку.

— Рекомендую оформить как горизонтальную поддержку женского контура. Без интимизации в отчётах. Слово «любовь» не употреблять, оно у нас пока не внесено в классификатор.

Павел, который всё это время сидел у окна и чинил детский самокат, тихо сказал:

— А если оно есть?

ГС посмотрел на него почти с жалостью.

— Молодой человек, у нас в стране многое есть. Просто не всё надо называть.

Андрей кашлянул. Его, как редкого мужчину, в доме обычно берегли. Не давали выносить тяжёлое, не спорили после десяти вечера, запрещали смотреть старые фильмы про героических одиночек. Мужчина был ресурсом. Почти как газ, только жалуется.

— Значит, всё нормально? — спросил он.

— Нормально, — сказал ГС. — Даже хорошо. Квадра сохраняет устойчивость, дети под присмотром, взрослые не бегут в тайгу, мужчина не перегружен. Вы, можно сказать, передовой отряд традиции.

— Но это же… не совсем консервативно, — сказала Марина.

ГС впервые улыбнулся.

— Марина Игоревна, консерватизм — это не когда всё как у прадеда. У прадеда, между прочим, была одна жена, восемь детей, язва и привычка молчать сорок лет. Консерватизм — это когда система не разваливается. А чем она там подпёрта — браком, дружбой, кладовкой или котом Промокодом — это уже методические детали.

Вечером квадра ужинала вместе. Дети дрались за сырники, Промокод сидел на столе с видом министра без портфеля, Павел резал хлеб слишком аккуратно, Соня с Верой старались не смотреть друг на друга и, конечно, смотрели.

По телевизору дикторша с железной причёской сообщала:

«В этом году индекс семейности вырос на три процента. Особенно хорошо себя показали квадры, где зафиксирован высокий уровень взаимной поддержки, совместного быта и низкий процент побегов мужчин в гаражные монастыри».

Андрей поднял стакан компота.

— За традиции?

Все посмотрели друг на друга.

— За то, чтобы дети выросли нормальными, — сказала Тамара.

— Это теперь одно и то же? — спросила Лиза.

Никто не ответил сразу. Даже телевизор на секунду завис, будто государственная нейросеть тоже задумалась и полезла сверяться с методичкой.

Потом кот Промокод чихнул в салат, и жизнь продолжилась.

А где-то за окном Москва-2074 гудела, моргала рекламой «Семья 5.0 — обновите состав до стабильного» и честно делала вид, что будущее можно удержать старыми словами, если достаточно смело поменять им смысл.

И, чёрт, может быть, в этом и был весь фокус: иногда самое прогрессивное — это не ломать старую скрепу, а заметить, что она давно уже держится на чужой любви, детских носках, женской усталости, странных компромиссах и одном мужчине, который вообще-то просто хотел в тишине дочинить самокат, но его опять записали в ресурс.