2083. Подморозка

К 2083 году вечная мерзлота растаяла окончательно, и выяснилось, что вечной её называли из вежливости.

Первыми это заметили палеонтологи. Мамонты вытаивали из берегов Колымы так часто, что музеи перестали их брать, а на рынке в Якутске бивень продавали на вес, между кедровыми орехами и резиновыми шлёпанцами. За мамонтами оттаяло всё остальное. Средняя летняя температура в Центральной России поднялась до тридцати одного градуса и вниз больше не ходила, зимняя — до восемнадцати. В Подмосковье пошло манго. Под Воронежем вызрел виноград, который французские сомелье, приезжавшие инкогнито, называли «наглым». В Твери созрели финики, и к этому Тверь оказалась готова хуже всех.

Страна изменилась лет за десять. Люди загорели и перестали сутулиться. В Рязани ввели сиесту: с часу до четырёх город спал, и на улицах в это время попадались только коты и один краевед, который из принципа не признавал перемен. Кассирши в супермаркетах говорили «хорошего дня» и, что пугало сильнее, имели это в виду. Продолжительность жизни выросла на девять лет. Депрессия стала редким диагнозом, вроде цинги: о ней все слышали, но никто не видел.

Тут и началась национальная катастрофа.

Тревогу подняли психотерапевты. К ним шли толпами, и все жаловались на одно и то же: всё хорошо. Пациент садился в кресло, долго смотрел в окно, где на фоне безоблачного неба качалась пальма, и говорил: «Доктор, мне не на что жаловаться, и я не понимаю, кто я». Доктор кивал. Он тоже не понимал. Его последний пациент с настоящей осенней хандрой уехал в 2079-м, и доктор иногда перечитывал его карту, как перечитывают старые письма.

Здесь необходимо сделать метафизическое отступление.

Русская душа устроена как печь. Ей нужно, чтобы снаружи было заметно холоднее, чем внутри, иначе она теряет смысл, как батарея в июле. Девять месяцев зимы служили здешнему человеку расписанием: в октябре пережить слякоть, в декабре — темноту, в марте — надежду на весну, в апреле — то, что она не оправдалась. Человек, которому холодно, занят делом. Человек, которому тепло и сытно, остаётся один на один с вопросом, зачем он вообще живёт, а к такому его никто не готовил — ни школа, ни бабушка, ни телевизор.

В 2081 году Федеральное агентство по сохранению национального характера, в народе Росхарактер, издало Красную книгу состояний. В неё внесли хандру, тоску, «а смысл» и особое «ну такое», у которого осталось меньше двух тысяч носителей, в основном в Пскове. На соседней странице числился амурский тигр. Тигру, впрочем, жилось неплохо: он освоил саванну под Хабаровском и по ночам гонял страусов, завезённых туда для агротуризма.

Тогда и начался новый северный завоз. Раньше на Север везли муку и солярку, теперь туда поехали люди, которым стало невыносимо хорошо.

Мерзлота под Норильском, конечно, тоже растаяла, и Северу это пошло на пользу в том смысле, в каком здесь понимали пользу. Пятиэтажки, с семидесятых стоявшие на сваях, поплыли и встали под разными углами, так что жильцы определяли свой этаж по тому, куда катится картошка. Мошка окрепла. За годы потепления она научилась кусать через рукав, и местные её зауважали. Небо оставалось серым двести девяносто дней в году — лучший показатель в стране, его печатали в рекламе крупным шрифтом.

Рекламой занимались серьёзные люди. ЖК «Полярная хандра» продавал квартиры с отделкой «под 1987-й»: линолеум в ромбик, сервант с хрусталём (трогать нельзя) и кран, из которого холодная вода шла в среднем на четыре минуты дольше горячей. Окна выходили на ТЭЦ. Лифт работал по графику, график не публиковался. Квартиры продавали только в ипотеку «Арктическая», под 0,1% годовых, но с мотивационной анкетой: «Опишите, от чего вы планируете страдать. Ответ “от всего” не принимается».

Неделя в норильской хрущёвке без горячей воды стоила как месяц на Мальдивах. Мальдив, правда, к тому времени уже не было.

Аркадий Синицын двадцать два года проработал синоптиком в Москве. Последние четырнадцать лет его прогнозы сбывались все до одного: плюс тридцать один, ясно, ветер южный, слабый. За всё это время его ни разу не обругали. Он ходил по улицам, смотрел прохожим в глаза, и никто не говорил ему «опять ваши синоптики наврали». Отец Синицына, тоже синоптик, умер в 2061-м, и последними его словами были «обещали без осадков». Аркадий отцу завидовал.

В графе анкеты «от чего вы планируете страдать» он написал: «Хочу ошибаться». Ипотеку одобрили за сорок минут с пометкой «редкий профиль».

В Норильске его встретили по-северному. Таксист в аэропорту сказал, что не повезёт, потому что далеко, потом всё-таки повёз и всю дорогу молчал так, что было ясно: Аркадий ему не нравится. Позже выяснилось, что таксиста переучили из сочинских. Курсы назывались «Школа сурового сервиса», длились три месяца, выпускной экзамен принимали старожилы. Фразу «вас много, а я одна» ставили отдельно, с педагогом по вокалу.

Город был полон приезжих. Бывший замминистра цифрового развития работал кочегаром и выкладывал сторис с подписью «наконец-то настоящее». Айтишники из Казани по выходным стояли в очереди за ничем: она начиналась у магазина без вывески, и никто не знал, что там дают. Знающие люди говорили, что так и задумано. Коренных норильчан почти не осталось. Они продали квартиры за сумасшедшие деньги, уехали в Анапу и сидели там на верандах с инжиром, не понимая, что все эти люди нашли в их детстве.

Синицына взяли на метеостанцию. В первую же неделю он пообещал ясную погоду, а пошёл мокрый снег с дождём. Завхоз станции Михалыч оглядел его промокшую телогрейку и сказал: «Синоптики, мать вашу». Аркадий ушёл в подсобку и постоял там, держась за стеллаж. Он был счастлив, и это его немного беспокоило.

Беспокоиться, как выяснилось, было о чём. Весной Росхарактер запустил национальный проект «Подморозка». Название взяли у Константина Леонтьева. Философ в XIX веке советовал подморозить Россию, чтобы она не гнила, и, вероятно, имел в виду что-то своё, но цитатой давно пользовались все, кому было удобно. Под Норильском, Воркутой и Тикси поставили холодильные установки размером с девятиэтажку, чтобы вернуть грунту мерзлоту, а людям повод. Установки гудели на ноте ля.

К июлю под Норильском снова лёг снег. В Москве в том же июле было плюс тридцать восемь.

Росгидромет объяснил это солнечной активностью. Синицыну объяснил сантехник Гоша, пришедший на станцию чинить батарею.

— Ты заднюю стенку у холодильника трогал? — спросил Гоша, закручивая муфту.

— Трогал. Горячая.

— Ну вот. Холодильник холод не делает. Он тепло изнутри наружу перекладывает. Если тут холодно, значит, где-то жарко. Всё по закону.

— По какому закону?

— По любому, — сказал Гоша. — У нас когда-нибудь было по-другому?

Синицын сел и посчитал. Одна установка «Подморозки» добавляла Центральной России полградуса. Полградуса отправляли на Север ещё сорок тысяч человек с тем же диагнозом. Под них ставили новую установку. Модель сходилась так аккуратно, что Синицын впервые за двадцать два года почувствовал себя настоящим синоптиком: он знал, какая погода будет в стране через сто лет, и знал, что прогноз сбудется.

Отчёт он отправил в Росхарактер. Через месяц пришла грамота «За вклад в сохранение национального характера», а к ней путёвка в Анапу на две недели, всё включено.

Путёвку он отдал Михалычу.

В ноябре Синицын опять ошибся, на этот раз в другую сторону: обещал метель, а вышло солнце, бледное и неуместное, как гость на поминках в шортах. Михалыч вернулся из Анапы загорелый и злой, посмотрел в окно, потом на Синицына и махнул рукой. Ничего не сказал даже.

За окном на ноте ля гудела «Подморозка». Где-то в Твери от этого гудения дозревал финик.