Кубики

Арифметику я люблю с детства. Она не зависит от начальства.

Мне было сорок четыре года. Я работал в областном фонде капитального строительства, в отделе технического надзора. Должность называлась «ведущий специалист». Вести мне было некого, кроме себя, да и себя я вёл неуверенно.

До фонда я восемь лет прослужил в районной газете. Газету закрыли, когда выяснилось, что её читают только те, о ком она пишет. В технадзор я пошёл потому, что там тоже надо ездить по объектам и задавать неприятные вопросы. Разница была одна: теперь за ответы мне платили.

Весной мне поручили принять детский спортивный комплекс «Смена» в Нижнеборске. Бассейн, игровой зал, трибуны на триста мест. Открытие назначили на первое июня. Ленточку собирался резать вице-губернатор по социальным вопросам. Он уже заказал себе новый костюм, светлый, под бассейн.

Подрядчиком был Глеб Аркадьевич Шуляков. Крупный, ласковый человек с голосом свадебного баритона. Он говорил тостами. Даже его «здравствуйте» звучало так, будто дальше последует «за родителей».

— За технадзор! — сказал он, пожимая мне руку. — За людей, без которых мы бы всё построили быстрее.

Комплекс был почти готов. Пахло краской и хлоркой. На стене зала уже висел плакат: мальчик в шапочке летит над водой, как ракета. Воды в бассейне не было. Была чаша, серая и гулкая, как пустой собор.

Я забрал документы и поехал в лабораторию.

Прочность бетона проверяют просто. Из каждой партии отливают кубики, десять сантиметров на десять. Через месяц их кладут под пресс и давят, пока не треснут. Цифру записывают в протокол.

Лабораторией заведовала Зинаида Петровна. На халате у неё висела медаль «Ветеран труда». Носила она её как пропуск — на случай, если спросят, кто тут главный.

— Чаша бассейна, — сказала Зинаида Петровна. — Триста.

— По проекту триста пятьдесят.

— По проекту у меня и зарплата больше.

Она включила пресс, чтобы я убедился сам. Кубик сидел между плитами, серый и скромный. Потом раздался сухой щелчок, и кубик осыпался, как старая штукатурка.

— Слабоват, — сказала Зинаида Петровна с сочувствием.

Так говорят о родственниках.

Шуляков приехал ко мне в тот же вечер. С ним был прораб Дьяконов, молчаливый человек, который верил, что бетон живой и всё чувствует. Дьяконов гладил стены и разговаривал с ними вполголоса. Говорят, однажды он попросил прощения у фундамента.

— Алексей Николаевич, — начал Шуляков, — давайте как взрослые люди.

Я давно заметил: когда предлагают поговорить как взрослые люди, потом обязательно предлагают что-нибудь детское.

— Пятьдесят единиц, — сказал Шуляков. — Это погрешность. Запас прочности там двойной. Чаша выдержит слона.

— Слонов не будет. Будут дети.

— Тем более! Дети легче слонов.

Дьяконов кивнул. Видимо, он лично спросил у чаши.

Шуляков достал из портфеля картонную коробку. В коробке лежали кубики, ровные и красивые, с аккуратной маркировкой.

— Из соседней партии, — объяснил он. — Хорошие. Почти родные. Зинаида Петровна их передавит, и все будут счастливы.

— Это кубики от другого бетона.

— Бетон один, — сказал Шуляков. — Завод один. Страна одна. Чего мы делим?

Потом он перешёл к людям. У него работали сорок человек. У людей были семьи, кредиты и надежда на летнюю премию. У бригадира Соколова месяц назад родилась двойня. Вице-губернатор купил костюм. Дети ждут.

— Вы хотите, чтобы дети ждали ещё полгода из-за пятидесяти единиц? Будьте человеком.

Аргумент был сильный. Я действительно хотел быть человеком. Я только не понимал, при чём тут бетон.

Утром меня вызвала начальница, Ирина Павловна. Она руководила отделом двадцать лет и за это время научилась не видеть ничего, что ей не предъявили в письменном виде.

— Лёша, — сказала она, — мы же не звери.

Я согласился, что мы не звери.

— Лаборатория могла ошибиться. Пресс старый. Кубики могли пересохнуть. Ты вообще видел, как они их хранят?

— Видел. В холодильнике рядом с кефиром.

— Вот! — обрадовалась Ирина Павловна. — Кефир!

Она смотрела на меня с надеждой, словно кефир всё объяснял.

— Подпиши акт. А замечание по чаше внесём в журнал. Отдельно. Мелким почерком.

Тут я должен рассказать про Тюрина.

Тюрин сидел в нашем отделе за соседним столом, когда я только пришёл. Аккуратный, вежливый человек в нарукавниках. За все годы он ни разу не опоздал.

Лет десять назад Тюрин подписал склад, у которого кровля расходилась с проектом на два ряда профнастила. Подписал по-человечески: склад был нужен, зима близко. Никто не пострадал. Склад стоит до сих пор.

Потом Тюрин подписал котельную. Потом школу, в которой вентиляция дула в стену. Каждый раз немного. Каждый раз по-человечески.

А потом с ним начало происходить странное. Он стал путаться в простых вещах. Однажды пришёл на работу в воскресенье и долго доказывал вахтёру, что сегодня понедельник. Аргументы у него были хорошие: всем так было бы удобнее. Вахтёр не спорил. Он тоже был человек.

Из фонда Тюрин ушёл по собственному желанию. Теперь он ведёт свадьбы и юбилеи. Говорят, хорошо ведёт. Гости довольны. Он умеет сказать каждому, что тот прав.

Вечером я проверял у дочери домашнее задание. Дочь училась во втором классе и считала быстрее меня, но с подозрением.

В задаче у Маши было три яблока, у Пети два. Требовалось узнать, сколько всего. Дочь написала «5», потом подумала и спросила:

— Пап, а если Марина Викторовна скажет, что шесть, будет шесть?

— Нет. Будет пять.

— А если она очень попросит?

Я задумался. Ответ, который полагается отцу, я знал. Но дочь ждала другого. Ей нужен был просто ответ, без отцовского.

— Если очень попросит, — сказал я, — всё равно пять. Только тогда это будет грустно.

Дочь кивнула и обвела цифру. Слово «грустно» она, кажется, приняла за единицу измерения.

Наутро я написал в акте: «Прочность бетона чаши бассейна не соответствует проекту. Приёмка невозможна». Почерк у меня с газетных времён скверный, но эту фразу можно было разобрать.

Шуляков прочёл и кричать не стал. Он вообще никогда не кричал. Он посмотрел на меня долго и печально, как смотрят на гостя, который отказался пить за молодых.

— Вы не меня наказали, — сказал он. — Вы Соколова наказали. С двойней.

В дверях он обернулся и добавил:

— За принципиальность. Чтоб ей пусто было.

Ирина Павловна три дня со мной не разговаривала. На четвёртый сообщила, что меня переводят на приёмку кладбищенских оград. Работа спокойная, заказчики не жалуются.

Вице-губернатор перенёс открытие на осень. Костюм, говорят, сдал в химчистку, хотя ни разу его не надевал. На всякий случай.

Чашу бассейна Шуляков переделывал всё лето. Об этом мне рассказывал Дьяконов, мы иногда встречались в магазине у кассы. Дьяконов говорил, что старый бетон долго не хотел уходить. Его пришлось уговаривать отбойным молотком.

Новые кубики показали четыреста. Больше, чем требовал проект. Шуляков залил с запасом — назло мне. Из вредности у нас в области иногда делают хорошие вещи.

На открытие меня не позвали. Я смотрел репортаж по областному каналу, между прогнозом погоды и рекламой пластиковых окон. Ленточку резал вице-губернатор в светлом костюме. В октябре светлый костюм выглядел смело.

Праздник вёл Тюрин. Шуляков его пригласил, они давно дружили. Тюрин был в бабочке и говорил легко. Он сказал, что комплекс построен в рекордные сроки, без единого замечания, и что это пример для всей области.

Сроки сорвали на четыре месяца. Но Тюрин этого уже не различал.