Порог

Завод встал три зимы назад, и третью зиму труба над ним стояла холодная. С трассы её было видно раньше, чем город. Теперь по ней узнавали, что до Каменного Брода осталось шесть километров, и больше ни для чего она не годилась.

Подстанция скорой занимала первый этаж старого дома на Заводской. Две комнаты, коридор, гараж на одну машину. В коридоре всегда был лёд. Входная дверь не доходила до порога, и под ней оставалась щель. Ночью в щель задувало снег, и к утру у порога лежала белая полоса, а дальше по линолеуму шёл лёд, тонкий и серый от ботинок.

Илья Корнев пришёл с ночной смены в восемь. Он постоял над полосой снега, потом присел и померил щель пальцами. Вошли три пальца. Пять сантиметров, может, чуть больше.

— Опять меряешь, — сказала Нина Петровна из диспетчерской.

— Опять.

— Весной нас закроют. Приказ видел?

— Видел.

— Ну и всё.

Приказ лежал у неё на столе под стеклом. С первого апреля вызовы Каменного Брода передавали в район. До района было шестьдесят километров, и зимой дорогу заметало.

Илья взял лопатку, сгрёб снег за порог и закрыл дверь. Дверь закрылась, и щель осталась.

В субботу он поехал на завод. Ворота стояли открытые, сторожа не было уже год. В механическом цехе было темно и пахло железом и мышами. Он нашёл то, за чем ехал: обрезки уголка, полосу резины от транспортёра, ящик с болтами. Всё это лежало тут три года, и никто это не брал, потому что никому это было не нужно.

Он работал в коридоре подстанции два вечера. Снял дверь с петель, положил на табуреты. Холод шёл от пола, отвёртка липла к коже, и он работал в перчатках с обрезанными пальцами. Он прикрутил к низу двери уголок, а к уголку резину. Резина была старая и жёсткая, он грел её над плиткой, пока она не стала гнуться. Потом повесил дверь обратно и закрыл. Дверь не закрылась. Резина упёрлась в порог.

Он снова снял дверь и срезал с резины полсантиметра. Повесил. Закрыл. Дверь закрылась туго, с глухим звуком, и в коридоре стало тихо. Раньше он не замечал, что щель шумела.

Рафик, водитель, курил в проёме гаража и смотрел.

— Город разваливается, а ты двери чинишь, — сказал Рафик.

— Город я не чиню.

— А что ты чинишь?

— Дверь.

Рафик подумал и бросил окурок в ведро с песком.

— Котёл тогда тоже глянь, — сказал он. — Раз ты такой.

Котёл стоял в подсобке. Маленький электрический котёл, его поставили давно, на случай аварии. Два года он не работал. Город грела бывшая заводская котельная, её передали городу, и она пока топила. Котёл был не нужен, и про него забыли.

Илья возился с ним неделю. Он ездил в район за реле, потом ещё раз за другим реле, потому что первое оказалось не то. Нина Петровна смотрела на это и молчала. Один раз она принесла ему чаю в подсобку, поставила кружку на ящик, ничего не сказала и ушла.

В четверг котёл загудел. Батареи на подстанции и так были тёплые, от города, и ничего не изменилось. Илья выключил котёл и закрыл подсобку.

В декабре вызовов стало больше. Звонили старики. У стариков в Каменном Броде болело одно и то же, и лечилось это одним и тем же, но лечить надо было каждый раз. Ночью Илья с Рафиком ехали на дальний конец, к баракам у старого карьера. Там жил Зотов. Зотову было восемьдесят. Он лежал в пальто под двумя одеялами, и в комнате было видно пар от дыхания.

— Батареи еле живые, — сказал Зотов. — Третий день.

Илья мерил ему давление. Рука у Зотова была холодная и лёгкая.

— Поедете в больницу?

— В район? Не поеду. Там помирать далеко.

Илья сделал укол, достал из сумки казённое одеяло и оставил его на кровати. Так было нельзя, и он это знал.

Назад ехали медленно. Фары упирались в снег, и снег шёл навстречу.

— Всё, — сказал Рафик. — Кончился город. Кто мог, уехал. Остались Зотовы.

— И мы.

— Мы тоже уедем. Весной.

Илья смотрел в окно. На Заводской горело несколько окон, и одно было подстанции, жёлтое, под фонарём. Он оставил там свет, когда уезжал.

У Нины Петровны была внучка Даша, семи лет. Мать Даши работала на ферме в ночь, и вечерами девочка сидела в диспетчерской и рисовала на обороте старых карт вызовов. За неделю до Нового года Илья привёз из леса за карьером ёлку. Ёлка была маленькая, по колено, кривая с одного бока. Он поставил её в ведро с песком у окна в коридоре. В коридоре было сухо. Лёд с линолеума сошёл, и пол стал коричневый, какой и был.

Игрушек не было. Даша вырезала из карт вызовов снежинки. На снежинках с обратной стороны было напечатано: «жалобы», «давление», «доставлен». Нина Петровна принесла из дома стеклянную шишку, одну, старую, с облезлой краской.

— Зачем тебе ёлка, — сказала Нина Петровна. — Мы тут до весны.

— До весны далеко, — сказал Илья.

Двадцать восьмого ночью ударило под сорок. В два часа на котельной лопнула труба. Нине Петровне позвонили из администрации, и голос в трубке был злой и испуганный. Обещали починить к обеду. Может, к вечеру.

Батареи стали остывать. Сначала это было незаметно. Потом Илья положил ладонь на батарею в коридоре и почувствовал, что держит руку на железе, которое только чуть теплее воздуха.

Он открыл подсобку и включил котёл. Котёл загудел. Минут через сорок батареи на подстанции снова стали горячие. Во всём доме на Заводской, а потом во всём квартале они были холодные.

В половине четвёртого постучали. Пришла женщина из соседнего подъезда с мальчиком на руках, мальчик был в шапке и в одеяле. Потом пришли двое стариков, муж и жена, они шли под руку и долго обивали снег с валенок у порога. Потом Рафик привёз Зотова, хотя Зотов никого не вызывал. Рафик просто съездил к баракам.

К пяти утра в двух комнатах и в коридоре было одиннадцать человек. Нина Петровна поставила чайник, потом ещё раз, потом нашла в шкафу пачку сахара, которую берегла неизвестно для чего. Даша спала на кушетке в диспетчерской. Мальчик из соседнего подъезда сидел на полу у ёлки и трогал снежинку с надписью «доставлен».

Илья уезжал на вызовы и возвращался. Каждый раз, когда он входил, он закрывал за собой дверь, и дверь закрывалась туго, с глухим звуком, и он стоял секунду в коридоре и слушал, как тихо.

Зотов сидел у батареи в пальто и держал над ней руки.

— Горячая, — сказал Зотов.

— Горячая, — сказал Илья.

— А в городе?

— В городе нет.

Зотов кивнул и больше ничего не спросил.

Котельную запустили к одиннадцати. Люди ушли не сразу. Женщина с мальчиком ушла последней, она долго благодарила Нину Петровну, а Нина Петровна махала на неё рукой.

Илья вышел на крыльцо. Было светло и бело, и снег скрипел. Над заводом стояла холодная труба, а над домами пошёл дым: котельная топила. Он посмотрел на дверь подстанции снаружи. Снег лежал ровно до самого порога и дальше не шёл.

Приказ так и лежал у Нины Петровны под стеклом. Первое апреля никуда не делось.

Илья вернулся в коридор, закрыл дверь и проверил её плечом. Потом пошёл в подсобку и выключил котёл, чтобы не жёг зря.