Белый Беккер
Вы спросите за Рувима Шора, и я отвечу: этот человек настраивал рояли так, будто сам царь Давид собирался играть на них перед кончиной. Он любил каждую медную струну и прачку Гитл, у которой ноги были как тумбы на Привозе. Когда Рувим шёл по Дальницкой с мешком, пропахшим рыбьим клеем, биндюжники придерживали коней, а солнце над канавами висело красное, как сырая печёнка.
Но в сердце у Рувима тринадцать лет сидел ржавый гвоздь. Звали этот гвоздь Цилей Эйхбаум. Рувим натянул струну на её белом «Беккере», Циля посмотрела через плечо — и уплыла в Вену с комиссионером. Рувим женился на Малке, потому что человеку надо пить с кем-то чай. Малка была рябая, молчаливая, с чёрными от щелока пальцами, и жарила ему камбалу, от которой в комнатах стоял сытный туман.
В тот вторник жара на Молдаванке душила собак. В два часа дня к Рувиму вломились двое в шёлковых жилетах — налётчики Сени Чуба. Они пахли чесноком и порохом.
— Дядя, бросайте суп, — сказал старший с «браунингом». — Сеня женится. В доме генерала стоит белый ящик и хрипит, как раввин. Если к шести часам марш не ударит в потолок, Сеня оторвёт вам уши.
В зале стоял чад. Бандиты пили вино из чайных чашек. Посреди заплёванного паркета стоял белый «Беккер» Цили Эйхбаум. На полированной крышке темнел след от горячей сковороды, а на пюпитре красовалось вырезанное финским ножом: «Сеня и Белла — любовь до гроба».
Рувим подошёл к роялю. В глазах его закипели слёзы, горячие, как растопленный воск.
— Сеня, — сказал он Чубу, сидевшему на пуфе с бокалом рома, — вы можете стрелять, но дерево стонет.
— Не разводи Талмуд, мастер! — осклабился налётчик. — Настрой так, чтобы у Беллы брызнули слёзы. Сделаешь — получишь сто рублей золотом. Не сделаешь — вылетишь в окно.
Рувим снял пиджак. Он влез внутрь рояля, как лекарь в распоротый живот. Он тянул колки, ласкал молоточки, вдувал дыхание в пересохший войлок, вкладывая в струны всю свою дикую тоску по Циле. В шесть часов он опустил руки на клавиатуру.
Звук взлетел к лепнине, чистый, как трубный глас Иерихона. Бандиты замерли. Белла закрыла лицо платком и зарыдала. Сам Сеня Чуб высморкался в скатерть и швырнул на клавиши пачку золотых.
— Ты колдун, Рувим! Забирай сотню! А в полночь мы вольём в этот гроб три ведра шампанского и пустим фейерверк из струн! Гулять так гулять!
Кровь отхлынула от лица Рувима. За сто рублей золотом можно было выкупить вексель на их подвал и спасти Малку от нищеты. Но белый «Беккер» лежал перед ним, живой, вымоленный из немоты.
— Сеня, — сказал Рувим, и голос его звенел, как жила. — Оставь золото себе. И возьми мои серебряные часы. Отдай мне рояль.
Чуб заржал, как битюг:
— Забирай дрова, дурак! Но чтоб через двадцать минут духу его не было!
Биндюжники везли «Беккер» по Молдаванке. Рувим шагал рядом, держась за бок, и сердце его разрывалось от восторга. Он спас её голос из огня.
Во дворе на Дальницкой было темно. Малка стояла у открытого окна кухни в свете керосинки.
— Малка! — крикнул Рувим. — Выходи! Я привёз рояль Цили! Я выменял его у Чуба!
Малка не шелохнулась. Она вытерла руки о фартук и протянула через подоконник серую почтовую бумагу.
— В пять часов принёс почтарь, — сказала она глухо.
Рувим поднёс листок к стеклу керосинки:
«Господин Шор! Сообщаю, что мадам Циля вернулась в Одессу, бросив мужа. Она живёт на Военном спуске с корнетистом. Рояль она продала за сорок рублей старьёвщику ещё в тринадцатом году, потому что терпеть не могла музыку и не знала гамм».
Ветер с моря пахнул тухлой скумбрией. Золото растаяло, долг за подвал остался, а белый гроб стоял в навозе, мёртвый и чужой.
Рувим поднял глаза. В тяжёлых глазах Малки не было упрёка — только жалость. Она вышла во двор и зажгла огарок свечи, заслоняя пламя широкой, потрескавшейся от щелока ладонью.
— Ветер с лимана, Рувим, — сказала она тихо. — Ты крышку закрой. Струны отсыреют.
Рувим — Любовник, седьмой из двенадцати героев Кэрол Пирсон. Его дар — настроить рояль так, что плачут налётчики. Его тень — та же страсть, ради которой он отдаёт дом за рояль женщины, не знавшей гамм.
Узнали себя? Пройдите тест и узнайте всех своих внутренних героев.