2072. Ницца по долготе

На Северном полюсе Филипп Корнеев продавал Ниццу.

Продавал честно. На полюсе сходятся все меридианы, и человек в точке девяносто градусов северной широты стоит одновременно на долготе Ниццы, Куршевеля, Монако и Сардинии. Широту Корнеев в договоре не указывал. Неделя на атомном ледоколе стоила как месяц на вилле в Кап-Ферра в те годы, когда туда ещё ездили, и клиенты находили это недорогим. Деньги им всё равно было некуда вывезти. Вместе с собой.

Началось всё с Манжерока. В двадцатые годы на Алтае построили русский Куршевель: виллы из кедра по полмиллиона в сутки, и каждая названа в честь города — «Тбилиси», «Ереван», «Баку», «Шанхай», «Минск». Гости жили в городах, куда их не пускали. Под их кортежи на три дня перекрывали Чуйский тракт, местных коров с обочин увозили на штрафстоянку, а самих местных выкупали, чтобы чужая жизнь не портила вид из шале. В закупках ресторана честно значилась «поставка санкционной продукции». На соседней трассе с вице-мэрами катался человек, за которого ФБР обещало пять миллионов долларов, — вероятно, первый лыжник в истории, который стоил дороже своего шале. Потом там разрешили казино: раз нельзя рискнуть поездкой, рискни хотя бы фишкой. Историки позже назовут Манжерок первым санаторием для национального достояния. Тогда этого никто не понимал. Люди думали, что отдыхают. Их обкатывали.

В 2049 году Манжерок стал законом. Закон «О сбережении национального капитала» исходил из простого наблюдения: капитал утекал за границу вместе с владельцами. Деньги без хозяина никуда не ездят, а хозяин без загранпаспорта уже не утечка, а запас. Человек, чьё состояние превышало выездной ценз, приравнивался к культурной ценности, и вывозить его из страны запрещалось, как запрещено вывозить Рублёва или скифское золото. Заодно под закон попали носители редких компетенций: ядерщики, инженеры ледоколов и один сомелье, различавший на вкус все сорта импортозамещённого бордо.

С тех пор каждый русский человек однажды выбирал: разбогатеть или посмотреть мир. Ценз пересматривали каждый январь, и средний класс жил в миллиметре под ним, как под низким потолком. Люди отказывались от повышений, переписывали премии на тёщ, в декабре покупали ненужное, чтобы в июле улететь в Лиссабон. Фраза «я пока не готов разбогатеть» считалась признаком зрелости. Богатыми становились те, кто так и не придумал, куда ехать. И те, кто не успел вовремя потратить.

Для отдыха национальному достоянию оставили родину. На билбордах вдоль трасс с двадцатых годов висел слоган Федерального агентства по развитию внутреннего туризма: «Отдыхайте, например, на Алтае». Слово «например» отстаивали трижды. В последний раз его хотели убрать как избыточное, но фокус-группы показали рост тревожности на одиннадцать процентов, и «например» оставили. Других «например» в стране почти не осталось, и это берегли, как берегут зубров.

Клиенты звали Корнеева Шенгеном. Других шенгенов у них не было.

Начинал он в Манжероке младшим батлером при вилле «Шанхай», и там же прочёл главную книгу своей жизни — тетрадь деда. Дед в десятые годы служил консьержем в Куршевеле и знал о русском богатом человеке то, чего тот не знал о себе. Русский богатый человек ездил за границу не за морем. Морей у него и дома хватало: двенадцать, если не считать Каспия, и тринадцать, если считать. И не за устрицами, и не за креслами, которые в Москве стоили дешевле. Он ездил туда, где его не узнают. Утром в Куршевеле человек, которому в Москве открывали двери, стоял в очереди к подъёмнику за немцем в оранжевом комбинезоне, и немец понятия не имел, кто стоит у него за спиной. Ради этого и летали. Заграница, записал дед, — это режим видимости. Место, где тебя не видит начальство и, что ещё приятнее, подчинённые.

Сам Корнеев был выездным. Каждый декабрь он раздавал всё, что набежало выше ценза, — племянникам, приюту для собак, однажды Мурманской филармонии, — и при этом двадцать лет никуда не ездил. За границей его никто не звал бы Шенгеном.

Его клиенты упирались в метафизическую проблему. Невидимость внутри страны продать было нельзя. Клиент приезжал с охраной, охрана видела его круглосуточно, а охрану видели те, кому положено. Национальное достояние отдыхало под таким количеством взглядов, что в солнечный день отбрасывало несколько теней. Тогда Корнеев стал продавать декорацию невидимости.

За двадцать лет он собрал около сорока сравнительно честных способов вывезти человека за границу, не вывозя его из страны. Каталог бюро «Заграница» открывался так.

«Австрия» — Земля Франца-Иосифа. Архипелаг открыла австро-венгерская экспедиция в 1873 году и назвала в честь своего императора, так что это была единственная Австрия, куда не требовалось разрешение. Гостям подавали захер-торт, доставленный военным бортом, и венский вальс на льду под струнный квартет Мурманской филармонии, которая была Корнееву кое-чем обязана. Белых медведей на архипелаге было больше, чем гостей, и каждый носил ошейник с маячком.

«Исландия» — Камчатка, Долина гейзеров. Здесь Корнеев впервые столкнулся с природой, которая не проходила согласование. Гейзер Великан извергался, когда хотел. Подчинить гейзер не получалось, поэтому под гейзер подстраивали гостя: вулканолог на окладе рассчитывал окно в сорок минут, и гость ждал его в отапливаемом павильоне с икрой и пледом. Медведей в долине проверяли так же, как персонал. Одного пришлось отстранить: аналитик нашёл в его маршрутах закономерность.

«Мальдивы» — термальная бухта на Курилах. Песок из Анапы, проверен кинологами.

«Ницца по долготе». См. выше. Только по рекомендации.

Манжерок Корнеев, выросший в нём, считал пошлостью. Назвать виллу «Тбилиси» — всё равно что повесить в камере открытку с морем. Клиент должен в заграницу попадать. Хотя бы по долготе.

Главным в бюро был отдел случайностей. Руководил им Пряхин, бывший актуарий страховой компании. Тридцать лет он считал вероятность чужой смерти и привык к ней, как привыкают к шуму трассы за окном. Пряхин воображал, что может пойти не так, и получал за это больше всех. Телефоны персонала на время заезда сдавали в свинцовый ящик. Каждую магаданскую устрицу сопровождал паспорт с цепочкой передачи, как у вещественного доказательства. Должность дегустатора, упразднённая ещё при Петре, вернулась в штатное расписание бюро как «специалист по органолептическому контролю», и в каждом туре повар сначала ел сам, при свидетелях. Главный показатель бюро назывался индексом случайности и двадцать лет держался на нуле. В стране, где случалось всё, Корнеев продавал отсутствие событий. Лучшей рекламы не было.

Аристарх Петрович Клёнов пришёл в бюро в феврале. Он был заместителем руководителя того самого агентства по развитию внутреннего туризма, отстоял «например» в последний раз и был невыездным дважды: как чиновник и как состояние. Выбор он сделал в тридцать четыре года. Его однокурсник тогда выбрал паспорт, водил теперь экскурсии по Лиссабону и раз в год присылал открытку. Открытки Клёнов хранил в сейфе, как компромат на собственную жизнь.

Офис Корнеева на Никольской обходился без вывески. На стене висела карта мира 1989 года, где все страны были ещё хотя бы теоретически доступны. Клёнов долго на неё смотрел, потом сел. У двери встал полковник Сысоев, начальник его охраны. Сысоев ничего не запрещал. Он согласовывал, пока согласовывать становилось нечего.

— Хочу за границу, — сказал Клёнов.

— «Австрия»? — предложил Корнеев. — Сезон хороший, медведи спокойные.

— Настоящую. Где я никто.

— Вам нельзя. Вы культурная ценность.

— Знаю, — сказал Клёнов. — Я сам за это голосовал.

Помолчали. Сысоев смотрел в окно так, будто и за окном кто-то стоял.

Решение Корнеев нашёл в морском праве. Дальше двухсот миль от берега начиналось открытое море, а Северный полюс лежал далеко за ними. Полюс не принадлежал никому. Возможно, это была последняя на планете заграница, куда можно доехать на российском транспорте и с российской икрой.

Оставалось оформление. Выпустить культурную ценность закон всё-таки позволял — временно, на выставку, под залог и с возвратом. Корнеев три месяца ходил по коридорам Минкультуры. Пряхин рассчитал страховую стоимость экспоната, и цифру засекретили. В графе «Страна проведения выставки» юристы предлагали написать «Арктика», но Арктика страной не была, а вписать в госдокумент несуществующую страну было опаснее, чем выехать в существующую. В мае разрешение подписали. В графе стоял прочерк. Это был первый в истории прочерк, согласованный на уровне заместителя министра.

План безопасности Сысоева занял сорок семь страниц. Ледокол уходил из Мурманска через погранконтроль и таможню, как музейный контейнер. В двадцати милях за ним шёл второй ледокол — на случай, если первый тоже захочет за границу. Пряхин неделю не спал. Он считал вероятность медведя, трещины во льду, внезапного приступа счастья у экспоната с больным сердцем и того, что полюс окажется не там.

Полюс оказался там. В июле ледокол встал на девяноста градусах, и Клёнов сошёл на лёд в оранжевой парке. Впервые за тридцать лет его никто не узнавал, потому что узнавать было некому. На сотни километров вокруг лежал лёд и стояли сорок человек, которым за него платили.

— Где мы? — спросил Клёнов.

— Нигде, — сказал Корнеев. — Формально прочерк. Долгота любая. Сейчас, например, Ницца.

Клёнов снял перчатку и потрогал лёд. Лёд был ничей. Потом Клёнов медленно повернулся вокруг себя, и на полюсе это оказалось странным упражнением: куда бы он ни посмотрел, впереди был юг. Он посмотрел на один юг, потом на другой, потом на третий. На каждом юге стоял человек Сысоева.

Клёнов засмеялся. Корнеев потом не мог сказать, смех это был или что-то другое. На морозе у людей текут глаза, и это удобно.

Минут через двадцать к Сысоеву подошёл Пряхин с навигатором.

— Нас сносит, — сказал Пряхин.

— Куда?

— На юг.

— На какой? — спросил Сысоев. Он уже понял, как тут всё устроено.

Пряхин посмотрел на экран. Лёд в этой части океана дрейфовал к проливу Фрама, и льдина вместе с экспонатом, охраной и столиком для икры уходила километров на пять в сутки в сторону Гренландии. Гренландия была датской. Дания состояла в НАТО. При такой скорости до Гренландии было месяца четыре. Сысоеву хватило направления.

Он посмотрел на навигатор так, как смотрят на перебежчика.

Эвакуация заняла восемь минут. Клёнова вернули на борт, столик бросили, икру забрали. Индекс случайности бюро «Заграница» впервые за двадцать лет стал единицей. Причину Пряхин изложил в отчёте коротко: «Земля вращается без согласования». Отчёт приняли. Возразить было нечего.

В августе агентство по развитию внутреннего туризма выпустило приказ о расширении перечня рекомендованных мест отдыха. Подписал его Клёнов. Северный полюс вошёл в перечень, и на билбордах вдоль трасс появилась новая версия слогана: «Отдыхайте, например, на Северном полюсе». Прочерк в разрешениях заменили на «Россия», а сами разрешения отменили за ненадобностью. Это тоже согласовали на уровне заместителя министра, но уже за неделю.

Ехать на полюс, который теперь был, например, родиной, никто не хотел. Тур «Ницца по долготе» перестал продаваться за месяц. Но к приказу Клёнов приложил благодарность: бюро «Заграница» стало единственным оператором полярного внутреннего туризма, с госконтрактом на десять лет. Контракт от желающих не зависел. Деньги пошли в сентябре, их было много, и до декабря Корнеев не успел раздать даже половину.

В январе ему пришло уведомление. Его состояние превысило выездной ценз, и сам он отныне приравнивался к культурной ценности. Вывоз запрещён.

Корнеев прочёл уведомление дважды, снял со стены карту 1989 года и повесил другую, где внизу лежала Антарктида. По договору пятьдесят девятого года она не принадлежала никому. Сам Южный полюс, правда, занимала американская станция, но лёд под ней сползал на десять метров в год, и Корнеев решил, что может подождать. Он позвонил Пряхину и попросил посчитать ледокол до Антарктиды.

— Для кого? — спросил Пряхин.

Корнеев посмотрел на карту.

— Для клиента, — сказал он. — Для меня.

— Медведей там нет. Одни пингвины.

— Значит, проверим пингвинов.

С Южного полюса все дороги ведут на север.